В главах 3-6 функция Алекса, как я говорила выше, — посланник, вестник. Он выступает в роли рассказчика, и рассказчика вдохновенного, который наконец обрел своего слушателя. Таким образом, Том и Алекс уже состоялись как сексуальные партнеры и как комплементарная пара "слушатель-рассказчик". И в дальнейшем им предстоит обнаружить, что они отлично взаимодополняют друг друга в самых разных ипостасях.

Здесь, в этих главах очень силен дополнительный план — исторический. Алекс обрушивает на Тома целую лавину разрозненных сведений — деталей, обстоятельств собственной жизни. И из этих деталей составляется на диво цельное полотно: фактически, целый пласт новейшей истории. Конец 80-х и "лихие 90-е", перестроечные и постперестроечные годы, на которые пришлось детство Алекса. Все эти детали и факты настолько типичны для России и СССР, а многие вообще словно лежат вне времени, что читатель невольно начинает припоминать схожие факты из своей биографии и из жизни своих родных-знакомых. И невольно вместе с Томом задает себе вопрос: что же из этого рассказа правда? А что — вымысел, фантазия, вранье? Не верить ни единому слову? Поверить безоговорочно? Эта игра в "верю-не верю" будет продолжаться на протяжении многих глав и...ничем не закончится. Ни мы, ни Том так никогда и не узнаем, сколько истины в рассказах Алекса. Более того, думаю, что не ошибусь, сказав, что этого не знает даже автор.

Что, собственно, неудивительно: когда имеешь дело с созданиями божественного толка и углубляешься в теософские дебри, следует быть готовым принимать на веру недоказуемое. Или объявить себя атеистом. Том еще балансирует на грани, но уже сейчас он склоняется к тому, чтобы уверовать. Это видно даже по тем словам, которыми он описывает рассказы Алекса в середине их совместной поездки: не выдумки, не вранье, а воспоминания.

Но мы знаем сейчас (да и к концу книги, думаю, будем знать лишь это) только то, что сам Алекс сочтет нужным о себе рассказать. И здесь мы подходим к тому, чтобы сформулировать одно из основных свойств Алекса: непознаваемость. Он просто какая-то когнитивная черная дыра. Позволю себе процитировать Википедию: 

Иррационализм предполагает существование областей миропонимания, недоступных разуму, и достижимых только через такие вещи как интуиция, чувства, вера, инстинкт, откровения и т. п. 

Вот Алекс как раз потребует от Тома и и от читателей всего перечисленного, но до дна мы так и не докопаемся, как не может ныряльщик достичь дна Марианской впадины.

В 6-й главе появляется также очень сильный, знаковый образ-символ, характеризующий Алекса. И этот образ рождается в воображении Тома. Вот что он говорит (себе? нам?) о своем случайном попутчике:

«Такой далёкий и неприступный, словно малоизученный, почти неизведанный остров у северного края Земли, с острыми, обрывающимися в хмурое, ледяное море скалами; и там — на этих скалах дозволено сидеть одним только птицам, устраивать гнёзда, откладывать яйца, выводить птенцов и учить их летать. Ну а ты? Что же ты? Гляди издалека, не приближаясь».

Ледяное море, мертвая скала и — всюду жизнь! — птицы с птенцами. Не об этой ли грани между мирами живых и мертвых, омытой Океаном, рассказывают греческие мифы? А в том, что Алекс может быть стражем на этой границе, мы убедимся еще не раз.

Итак, в главах 2-6 мы накопали:

• Ипостась Алекса как Тритона;


• Функцию Алекса как вестника и посланника;


• Непознаваемость Алекса;


• Символический образ Алекса — скалистый остров;


• Атрибуты (артефакты) Тома — блокнот и фотоаппарат;


• Дополнительный исторический план — перестройка и 90-е годы в России..

Это только первые находки из длинной чреды. 

Оставайтесь с нами, и мы накопаем на целый музей.